Главная » 2018 » Январь » 3 » Предновогодний вояж
18:42
Предновогодний вояж
Я думаю, что нет надёжней средства от душевных мук, чем лежащий рядом с вами разнополый друг! (Народное... из серии «Кому на Руси жить хорошо».)
Таки... кому хорошо, то хорошо, ну, а кому плохо — ждите. Ожидайте.

— Кто, скажите, сомневается в том, что мы были рождены в оранжерее, и поистине... с малых лет окружены заботой: то родных, то ноне уже усопшего социалистического государства. Аминь! А причиной ослепления в том социальном обществе стала наша нарциссическая влюблённость — в самих себя.
— Вот, кто у нас, - поясните, - лёжа на печи, в нескромной позе — Ивана-дурака, не мечтает быть богатым. Пожалуй, что все. А всё почему… Да потому, что мы на таких сказках выросли, в которых работника с кайлом или киркой днём с огнём не сыщешь, а как трутней, таки... пожалуйста. То счастливая, вдруг, Золушка появляется на балу, то рыбак с неводом обогащается с ненасытной старухой, чёрт бы их всех побрал, вместе — со сказочником Сашей Пушкиным.
А народ жаба всё душит... медленно душит.
При всём уважении к творчеству великого Александра Сергеевича, так и хочется спросить Небеса.
— А кто, скажите, как не сей, всенародно любимый пиит, породил своими сказками: лоботрясов, трутней и тунеядцев: в нашем обществе… в нашем государстве.
Не потому ль ныне многие, находясь в нирване, скупают лотерейные билеты, надеясь только на халяву и помощь Божью.
Надысь, вот… одну бабушку, божий одуванчик, осенило взять в сельпо на сдачу от покупки чёрного хлебушка — билет лото, дабы потом её всея Россией-матушкой разыскивать.
Насилу, скажи, и отыскали. В омёте... в поле.
Дай Бог, конечно, бабуле долгих лет жизни. Ага… и не хворать. Но первыми, сказывают, на дележе пирога были всё-таки бандиты. Благо, что это тот редкий случай, ставший архиважным событием в нашей стране, что придало оному факту публичность. И только добропорядочный люд сумел отбить бабкин выигрыш у тех отморозков и её грабителей.
А всё же… подфартило, что старая карга по билету полмиллиарда выиграла.
Это-то и подтолкнуло меня к приятным воспоминаниям об отдыхе у институтского приятеля, чья жизнь, в самом деле, удалась. И без билета. Вот и я опять тешу себя: мыслью и надеждой побывать — на настоящем, волшебном его острове.
На Волге.
В Жигулях. Ага... если дружка ещё не посадили, ибо не звонит что-то давно.

А был отпуск. Зима. Декабрь. Лежал я в гамаке… скучал, мурлыча песнь: «Умчи меня, олень, в свою страну оленью!»... А тут, как лунная пыль — в глаз. Подпрыгнул, вдруг, мячом на диване и перстом своим указующим... тык — в глобус. И я помчался… Зимний отпуск превратился… Превратился зимний отпуск… э-э-э-м… В сказку.
В волшебство.

— Так, знаете ль... вспомнил о давнем своём приятеле-отшельнике, который живёт на острове один-одинёшенек. Звёздный, надо сказать, баловень, у которого вся жизнь, в один момент, превратилась — в праздник! Выслуживаясь в прокуратуре, получал он: и чины, и оклады и привилегия, но всегда, почему-то, считал себя… неудачником.
Галахом.
А тут, вдруг, в ряды бездельников резко записался. Никто, к примеру, до последнего толком не знал, откуда у ныне безработного Юлия Юльевича — несметные богатства.
Это по приезду... когда уже мы с ним остограммились, тот и поведал, что теперь, дескать, он живёт: на дары великой матушки-реки Волги, на доходы от пушного в округе зверька и ещё, мол, на то, что Бог послал.
А вот Господь друга не обидел и послал трубу, проложенную нефтяниками по его участку, откуда он, жулик, и качал тайно чёрное золото, продавая его по дешёвке на сторону.
Ага… налево.

Законы лжепредпринимателя стали доминантны над национальными. А степень ответственности бывшего служки Государя и нынче оставляет желать лучшего.

Доступ летом к нему на участок земли, с сосновой рощей и царскими хоромами, возможны лишь: на моторках и по воде, а зимой только: на аэросанях или лыжах. Иной раз, шастают к нему в валенках, до пупа… и полюбовницы.
Пешим ходом.
Особливо достают его: любознательные налоговики и иные любопытные людишки с фискальных органов. Ведь, бывший прокурор, случайно подслушав в лесу кукушку — сколь ему осталось жить на этой грешной земле, вообще, перестал отчислять налоги куда бы то ни было, посылая всех в далёкое эротическое путешествие — за правами сексуальных меньшинств. Да так далеко, чего нельзя видеть, но о чём русскому можно легко догадаться.
— Справедливо ль! - спросите вы.
— Конечно, нет! - отвечу.
Да что об этом ныне калякать, ибо и раньше хватало предприимчивого люда у наших Монархов. Помнится, находясь на занятиях в аудитории института, мы вдруг узнаём от профессора (!) юридического, что рядом с нами, оказывается, один дошлый мастер под землёй провёл со спирт-завода, подо всей Чернышевской, в свою однокомнатную квартирку — трубу золотоносную.
Как же мы со студентом Юлием тогда тому пройдохе завидовали.
И всего-то… нужно было, мошеннику, время от времени — кран открывать... и продавая спирт, пополнять свою кубышку. А чем, скажите, мой дружок-плут, нынче хуже. Но ведь, сколь бы мы не молили Небеса, а не мне… и не моему, к примеру, соседу Сагантаю привалило такое счастье, а именно Юлию Юльевичу. Да, если человек притягивает удачу, то она может свалиться на него где угодно: хоть в казино, хоть в обычной торговой лавке.
Это ли не чудо-чудное…
Это ли не диво-дивное.

А на вечно зелёную фазенду приятеля стали свободно проходить лишь хорошо знакомые ему лица, так как всю территорию по периметру охраняют огромные и злые псы, да и сам хозяин с заряженным ружьишком то и дело шастает по заимке.
А на всяк случай, подле терема, держит в вольере ещё и бурого медведя, которого, нежели выпустить, так тот задрал бы, к чёртовой матери, не токмо потенциальных рейдеров, положивших глаз на хозяйское имение, но думается, что не побрезговал бы зверюга и тушкой самого... поволжского дельца.

Дружок то хоть и сирый мужчинка, но надо отдать ему должное — охоч до прекрасного пола. Как пожелает толстосум с кем-то из пылких и чувственных ему мадмуазелей встретиться, то поднимается над его флигелем, на флагштоке, одна из двух, им выделанных, собачьих шкур. Вот… тогда-то, внимание младо городка приковано — к острову.
— Почему… почему! – странный, надо сказать, вопросец. Чудной.
Для нас, но никак не для онаго героя-торгаша.
— Нежели, например, бобыль соскучится по рыжеволосой своей зазнобушке Иришке, так и крепит шкурку, павшего в бою с медведем, кобеля Тузика, а как душенька его заноет, скажем, по красотке Ефимии, то все видят осветлённую перекисью водорода овчину, от убиенного им пса, Шарика. Конечно, землица тем защитникам острова — пухом.
Ведь вторая подруженька его, Серафима — из дородных волгарей-блондинок.
Не знаю, как сегодня, а тогда… Горячие и зажигательные подруги не только полюбливали, но видимо, и любили своего магната. Ну не собачиться же друг с другом, если находишься на его иждивении. А потому ежедневно, спросонья, девочки пялились — в монокли, кои Робинзон им заранее прикупил, дабы издали видеть: висит ли какая цигейка с псины — на коньке одинокого флигеля. Нежели нет, то знать, что полюбовник для них обеих рыбу удит. В проруби. На Волге.
И его не тронь.

Сей представитель класса буржуа искренне считал, что оные действа ему разрешены Законом — Свыше. Когда же я к нему прикатил покурортничать в глуши — Поволжья, то дружище вывесил на шток сразу обе собачьи одёжки. А это, стало быть, означало большое для всех людей и зверей на острове празднество. Потому обе поволжские блудницы должны были быть наготове, а нарисовав на своей личности красоту, приготовиться — к эвакуации.
Из дома.
Со стороны, братцы, эта сказочная конклюдентная церемония общения, смотрелась просто эффектно.

Когда островитянин уже доставил на аэросанях своих привлекательных барышень, с брега — на холостяцкую свою фазенду, то у меня тут же пошла слюна... ртом. А этого животного рефлекса и диковинного инстинкта никак нельзя было скрыть от нарезавших круги подле меня, без устали и тени смущения, восхитительных и резвых особ.
От саней — до жилища. От жилища — до саней.
Перенося продовольствие, девчушки бегали взад-вперёд, что аж… снег на их расписных валеночках плавился. От радости. Судя же по количеству доставленных продуктов… казалось, что гостьи прибыли на остров — зимовать.
— Ух, ты! – только и вскрикнул я, прижимая к зубам чуток отвисшую нижнюю свою губу. До пупа.
Отож...
Такие бесовки могли лишь одному быть приятно удивлены, узнав, что Змей Горыныч, например, был драконом не только — трёхглавым.
Но не суть. Нет-нет… Это были совсем не средневековые тётки, не святоши с серой и землистой внешностью, а этакие: солнечные, яркие, расфуфыренные и пластичные снегурочки, так уж… походящие: на гордых и похотливых кобылиц ахалтекинской породы.
Помнится, что сразу пронзила мою головку мысль — нет, не будет нам на острове том покойно с оными роскошными блудницами.

— Нет-нет, вовсе — не девственницы. На то совсем было не похоже… Мне почему-то думалось, что они с нею также быстро распрощались, как я расстаюсь, к примеру — с кожурой от съеденного банана. А ещё потому, видимо, что они любили и умели наравне с нами: и коньяка, по прибытию, испить... и винца откушать.

Вот тут-то, братцы, одна из них, белокурая Фима, сразу удивила меня, достав из своей сумочки календарь, в виде компактного, но чересчур уж… толстого настенного численника.
— Тю... Та не дивись ты, - заявляет мне буржуин, - это хобби, ишь, у них такое! Гвоздь программы… Не выпьют они и рюмки, нежели в календаре, скажем, да хоть — в церковном, не отыщут праздника для себя, в связи с которым не грешно будет им пригубить. Ага... жахнуть. Вот и пойми ты их: то ли они — пьющие девицы, то ли причащающиеся христианки.
И тут же Юлий Юльевич обратился к девчушкам.

— Так, милые девчоночки, - заявляет ротшильд, - бросили, к чёртовой матери, свои настольные печатные издания! Либо не видите, что ко мне пожаловал товарищ, а это большее для меня событие, нежели вы ищите в своих, уже замызганных, в походах, численниках.
— Значица… так, вольнолюбивые вы, мои птички, быстренько расслабились и соединились — с окружающей нас, девственной и дикой природой, дабы нашему гостю не было так скучно и одиноко, как на его паскудной работе. Зачем, скажите, вам скрывать свои прекрасные бутоны и прятать благолепие и изящность своих бюстов: от лучей солнца, свежести леса и зимней волжской красоты, а тем паче… от закадычного моего друга.

И вот уже, в протопленных каминами комнатах, эти дикие воинственные волжские амазонки обезоружены и обнажены. Понятное же дело, что мне хотелось быстрее начать наслаждаться... отпуском, а как тут обойтись без тактильного контакта.
А никак.
Тогда-то, братцы, я и понял, что чем меньше у девчонок ума и таланта, тем меньше на них и стесняющих тело тряпочек.
И надо же было такому случиться, что отыскали, таки… эти, интересные занозы, в календаре причину для уик-энда, и тот праздник оказался — днём моих именин. И давай тогда наглядно здравить поцелуями мой портрет с оным юбилеем, чему я был несказанно рад, но крайне изумлён… и было резво кинулся разъяснять.
— Какие, к чёрту, именины, девоньки! В феврале, - сказываю, - у меня... день рождения, и только! Что это вы, мол, такое, чертовки, выдумали! Соболезновать мне… иль сочувствовать уже давно пора, а вам именины мои справлять приспичило! — заявил я.
Так нет, не поняли они меня, а ведь я диктовал доходчиво, по-русски... и без какого-либо матерного сопровождения. Иль не желали понимать, но глаз одной моложавой сексуальной «кассандры»… был красноречивей всех слов на свете. Но это уже было, видимо, распоряжение самого хозяина, Юлия Юльевича.

— Ха! — заявляет мне бобыль. — Вот ты не знал, а отныне будешь ещё и отмечать день своих именин. У этих кукол, вишь ли, по пять именин в году, не считая их дней рождения. Только и поспешай их одаривать.
Всё на них и их красоту спускаю.

— А их причудам ты не удивляйся… У каждой из них под кроватью, на тапочках, лежит православный календарь, а в изголовье обязательно висит численник и, как только глаз с утра открывается, так он враз в листок смотрит. Не в туалетную комнату они, главное, бегут, а яко картежницы, пальцами… пальчиками перебирают листочки и, не с думкой, что себе на завтрак сварганить или мне на неделю борща наварить, а чьё имечко ныне у Всевышнего свято.
И тогда давай меня, на зорьке, звонками радовать…

— У Фимы, ишь, лишь три раза в году именины — таки… знаешь какие обиды, какая ревность и серьёзные переживания. Мало ей всё! И на кого, скажи, обижаться, что именин меньше, чем у других. Это на Угодников — на Святых! Нет бы, да держала обиду на сродственников своих, зачавших её в кишлаке на Китунькиной горе, а она каждый раз всё Святых тревожит.

— Спроси, - сказываю, - мать… твою. - В каком ауле и с какой такой небритой личностью она на сеновале тобою беременела, и с какой стати оным именем, вдруг, тебя окрестили — Фима… Да плюнуть бы тому советчику в его ехидную морду, кто над пеленатым младенцем глумился тогда и изгалялся. Он бы ещё Октябриной или Ленинианой тебя окликушил. Коль и тебя Иришкой окрестили, так бы и ты столь подарков от меня получала.
— А Святых, сказываю, не тронь! – сурово заявил Юлий Юльевич.
— И вот приходится этой Фиме и другим одаривать Иришку, у которой аж… семь (!) раз в году. Ну... конечно, именин. А можа… и мужичин. Я то не всегда у этих похотливых и желанных тел под боком! Ха-ха-ха…

Праздник начинался вяло, а я, хоть и в гостях, но был таким окрылённым — на пафосе. Будучи сердобольным, всё помогал белокурой дивчине своим чириканьем — одолеть некую сдержанность и, никак не свойственную ей, робость.

Тогда-то, помнится, просчитав в голове: фазу Луны, розу ветров, частоту сердечных пульсаций, я принял архиважное для себя решение — скоропостижно отдаться в её нежные девичьи руки. Да и как не соблазниться чарующей и ослепительной Серафимой, коль барышня: с миловидным личиком, почти и не юная, но с чувством юмора, неуёмной страстью и бесконечными ногами, давно уже поджидала своего принца — у оконца. Мечта всей её юности.
Да хоть и — на осле…
Ждала, дожидалась своего часа и вот она уже — маяк очарования. Вопрос, гражданочки, совсем не праздный. Туточки, знаете ль, при виде смазливого чужака… не только душа возликует. Вона... как я о себе то. Сладко.
— Вы когда-либо, вообще, видели влюблённого до беспамятства — обормота.
— Нет…
— А зря.
Хотя, какая разница. А не лучше ль задаться другим вопросом.
— А не все ли мы на курорте и отдыхе каком — холостые! Не потому ли, что в основе любого запрета лежит одно — прегрешение.
Окаянство.
Довольно часто я слышу оное словоблудие, но не по мне, знаете ль, у холодной лунки, с удочками, в отпуске прозябать, да свой копчик морозить на льду. К тому же, эта заноза и сама нуждалась в любвеобильном для себя самце, способного: заласкать, зацеловать и залюбить её, и её махонькую… XL-размера, грудку. А подробно я всё это описываю только потому, что и поныне наслаждаюсь минутами прекрасного в жизни, да и колыбельная Фимы мне явно тогда пришлась по нраву.

— Я почти всегда говорю правду! Не моя то проблема, что она режет кому-то ухо. Ведь жизнь у нас одна и глупо тратить хоть одну драгоценную минуту, ибо мне, здоровому мужику, была нужна не только сила духа и я прокричал на том, Богом забытом, острове.
Горлом.
— О, неспетая песнь… моя! Я готов здесь и сейчас отдаться вам, Серафима, если, конечно, вашему, пылающему страстью телу, небезразличен! Нежели вы, раскрылившись, примете меня в свои нежные объятья!
И вальсируя перед этой, хмельной… и блестящей, с колдовскими чарами, девой, я разогревал себя, исполняя сразу несколько балетных партий. К чёрту приличия, когда изо всей одежды, ты видишь на блуднице лишь — крошечные прозрачные бикини на шнурках, с атласным шарфиком и златой цепочкой на шее… И это зимой.
А потому и восторг был мой... неописуем.

Ну да… Конечно, хотелось рассмотреть ярко красочный педикюр оной бесовки до мелочей, но глаз косил совсем в другую — пикантную точку, что много ниже ватерлинии. Так, думаешь, и до косоглазия недалече, а впереди ведь серьёзные дела.
И случилось невероятное...
Раз я глянул, второй, так и… утратил остроту зрения сразу на несколько единиц. Я будто палец сунул в розетку, ибо так шарахнуло от ейной прелести и пригожества, что предо мною поплыло само изображение дьяволицы, закружилась её гибкая и нежная фигура. Я потерял дар речи. А чуточку узрев обнажённую и совсем уже раскрепощённую Симу, не смогла выдержать никакой критики даже, пардон-с… резина в моих плавках. И она рванула.
В клочья.
Все органы в напряжении. А из портков… звон бубенцов, аки с колокольни Ивана Великого.
И вот уже упругая заманчивая гордость, и запретная страсть пылкой и искусной Ефимии, стали моей радостью, но ещё не моим достоянием. Ураган пронёсся в голове, что чуть было совсем не снесло крышу.
Ведь мы с нею походили на кометы, летящие навстречу друг другу.

— Ну, гражданочки! Ну, правильные вы наши: дамы, мадамы, леди, миледи и иные царицы! Ну, не можем же мы любить, уподобляясь Ленину, только революцию и оболваненные ею… народные массы. Это, простите, уже попахивает неким уродством и нетрадиционными в христианской нашей среде — пастельными извращениями. Я конечно, дико извиняюсь, но никого я тогда не обманывал, ибо эта крашеная кукла и сама была обманываться рада.
Мы же, в конце концов, не шведы, но и не аскеты, избравшие путь долгого воздержания или терпения. И хотя моё имя — Серьёзность, я тоже мечтал познакомиться с такой художественной и легкомысленной дамочкой, чтобы извалять её на восточных персидских коврах, как летом: в пырее, клевере и мяте, мысленно украсив ей волосы венком… из всего того, искусственного напольного, под нами, гербария.

А потом со вкусом испить нахлынувшие на нас с нею: влечение и любовность до самого дна, поднявшись на высоту обитания Ангелов.
И кусая в кровь губу, только я и произнёс.
— Аллилуйя! О, Святой Иисус и мать его Мария! Ой-ой-ой! Какая красота! Очень, - сказываю, - вы соблазнительны-с... интересны и желанны, в таком фривольном наряде, милашка, что так бы я и нырнул — в ваши наливные грудки! Так бы ими и наслаждался весь отпуск, купаясь в них.
В общем, развёл антимонию и пропел крошке такую осанну, от которой и пырей расцветает под снегом всеми цветами радуги. И тут, как подходящее в кастрюле тесто, я начинаю ползти, лезть, подползать… к той мадмуазель.

А нужно ли, вообще, быть святее Папы Римского, коль вот она — новая твоя мечта, коль вот она — новая твоя Страсть. Тем более, по гороскопу я Кобель, а это, видимо, и есмь — символ порока, преследующего души людей и неотвязность проступков.

— Таковы, милые барышни, мои представления о нежности. Почему… Да потому, что пока не убежали в туман золотые мои денёчки, никак не хочется из потребителя женской красоты становиться лишь её ценителем! Успеется ещё… Хотя не такой уж, если присмотреться, я и древний. Просто в возрасте. И так хочется, чтобы желания исполняла всё же Снегурочка, а не какой-то, простите… старый хрыч, в лице — Деда Мороза.
А вот далее… объясняю — на пальцах.
— Пошло… пошло… пошло, вроде как, всё это. А всё же: любо, приятно, хорошо… в приливе нежных чувств и с каждой секундой нарастающей нашей страсти. Довольные собой, вкупе… с нетронутым веками: целомудренным за окнами сосновым бором, мы увлеклись с Ефимией так, что я уже не помнил себя, совсем потерявшись во Вселенной. Не соображал уже… и — где я, однако, продолжал щедро осыпать красотку поцелуями и лукавыми взглядами.
А на нас, как и во времена Стеньки Разина: бросало свои лучи солнце, птицы заливались за стеклом, а какая-то стервозная мушка щекотала спину и возбуждала мою плоть.
До неприличия.
В общем, лепота и только, если бы вот только: не какая-то мерзкая лесная тварь, типа: вялой полуспящей осы, настырно и бесстыдно: не жалила, не ранила и не травмировала мой голый… нежный, прошлого века рождения — зад.
Да ещё и хозяйский котяра, Моисей, ёрзая по мягким коврам, ухмылялся, подлец, и по-своему, реагировал на всё происходящее меж нами с той, парящей в облаках, желанной плутовкой, стирая на нуль свои когти о палено вековой сосны.
У камина.
— Чёрта лысого! - думал я, - нам уже никак не помешать тебе, зараза!

Пошло-пошло-пошло… Ах, эти эйфорические восторги, стоны, экстаз, упоение и, вот она — вершина айсберга. Расслабление… и безмятежное блаженство. Удовлетворение. Радость и наивысшее счастье.
Щенячий восторг.
Да разве от такой поволжской бесовки вырвешься, коль ты руками и ногами, аки морскими канатами или стальными стропами повязан. Ага… до самой шеи. Да коль и задумаешь смыться или сбежать, так разве отпустят твоё тело: сильные и пружинистые её ягодицы. А разве можно избавиться от впившегося в спину маникюра. С педикюром. До самых... до позвонков.
Да не в жизнь…
Так как всё оно арендовано на несколько дён и совсем тебе не принадлежит. Вот он — настоящий праздник и беспредельно господствующий над тобою — Матриархат!
Однако, не на шутку влюбляемся мы в ту пору, когда и ума то особого нет, а потому... в нашей дальнейшей жизни, видя пред собой обаятельную и сексуальную красотку, мы теряем рассудок и здравый смысл, ибо когда-то всё же недолюбили — в юности.

Весело, надо сказать, тогда провёл время и отдохнул на Волге: на дармовщину… на халяву, что даже портки на мне несколько пообвисли. Спереди. Вот, тогда-то, на Волге, я и понял, что люб для нас любой праздник, коли он — в удовольствие. В удовлетворенье. Любовный роман и такая отрада, когда даже блудницы, в кои то лета — даром.
Хотя какой там роман, так, простенькая — заметка в многотиражку.
Не на Югах же… и не в Сочах. Чей не на лазурном берегу Франции курортничал. А на Волге. А было ли мне в Анапе или, скажем, Геленджике намного лучше, чем в нашем поволжском крае.
А вот с этим... и поспорить можно.
А всё же большое счастье — быть любимым.
Вы когда-нибудь, граждане, чувствовали, что не хватает иногда того, кого, скажем, вы никогда на своём жизненном пути и не встречали совсем. И там, на острове, я почувствовал это. Но разве я повинен в том, что благороден… Но разве я виновен в том, что доброе у меня сердце к любящим и милым особам.
А я прочувствовал.

А потом я надолго умер, да я и ноне практически мёртв. Отож… Потому я нынче опять лежу в том же гамаке… размышляю, скучаю, мурлыча про себя песнь: «Умчи меня, олень, в свою страну оленью!»...

— Фи! Что это, дамочки, за взвизги! Ну-с... это же и ежу ясно, что я прав. И гражданочки, как только накроет вас мигрень, почувствуете, вдруг, хандру или увидите круги под очами — бросайтесь в измену. Измена — это приключения. Измена — это радость. Измена — это счастье. Ведь не успеете оглянуться — жизнь прошла. А посему… не оглядывайтесь по сторонам. Да наплевать на то, что о вас скажут бабки — на завалинке. Они то своё отпели… Они своё отплясали. Отгуляли. Да, гляди, ещё как смачно… А лучше спросите-ка их… самих. Разузнайте.
— Батюшки-светы! Ужас это для вас, девочки, кошмар… И не надо здесь про мораль, нравственность и ваше былое — социалистическое правосознание. Тут обычная физиология, влюблённость и природная ваша, первобытнейшая страсть.
И не стоит поднимать на меня бровь. И не надо так глазом на мою карточку в сети хлопать, ибо в наших с вами случайных встречах никогда и ничего не бывает случайного.

Давно мы так с дружком не зажигали, что я чуть было не пал там смертью храбрых. А тогда, действительно, мы похороводили, выпив, наверное, одного шампанского… по три ведра — на каждую физиомордию. А потому, вновь и вновь, уже нынешней зимой, возвращаясь мыслью на тот безлюдный прелестный островок, оные воспоминания просто греют меня зимними длинными вечерами. Да и как не помнить то, что не может не будоражить память.
А с какой это такой пьяной радости, я должен был от всего этого тогда, на острове, отказаться.

— Господи! Прости… заблудился! А столь грехов на мне скопилось — не замолить, верно. Однако ж… как приятно всё вспомнить! Помянуть. Каюсь… каюсь! Прости Отче... раба своего: за блуд и зависимость от иных каких дурных занятий.
— Даст Бог, доживу — до Лукерьи Комарницы… и опять, однако, рвану.
Весной я на острове том ещё не бывал.
Категория: "Метла" | Просмотров: 65 | Добавил: Levichev | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]