Главная » 2018 » Июль » 4 » Актриса
10:18
Актриса
Жизнь не в том, чтобы жить, а чувствовать и блаженствовать оттого, что ты живёшь! (В. Ключевский)

Срочная служба. Первый отпуск.
Поезд «Мурманск — Москва». А вот вам, будьте любезны, и следующий — до Саратова. Долгая дорога. Длинный путь до родительского дома, что выходя на перрон после двух с лишним суток безделья в вагоне, тебя продолжает штормить ещё пару часов. И асфальт уплывает из-под ног и ты, того и гляди — хлопнешься. Рухнешь... пластом, навзничь.
А сколь приятных впечатлений, а сколь мимолётных встреч и знакомств в поездах дальнего следования.
Станция «Мичуринск».
Выхожу на перрон проводить попутчика по купе… директора какого-то авиазавода и искурить кубинскую сигару, задаренную им. А тут гляжу, что прямым курсом к моему телу, в военно-морской форме… да с боевыми наградами на груди… летят, порхают две грациозные и обворожительные, с фотогеничной наружностью, девчушки. Одна в модных брючонках, а другая в супер узкой юбчонке.
Та, первая, что чуть старше, так прямым текстом смело мне в фас и заявляет, что нежели вы, товарищ матрос, мол, следуете до Саратова, то не будете ль, дескать, столь добры — поохранять мою юною сестрицу и препроводить её до театрального училища вашего волжского города.

— Почему, мадмуазель, – вопрошаю, – именно мне вы доверяете эскортировать сей юный голубоглазый кусочек счастья! Как можете вы вверять стороннему гражданину столь прелестную милую барышню, у которой румянец во всю щёку и сладкая мечтательность… в счастливых очах!

— Уж… если не военному – ответствует та, – доверить любимую сестрёнку, то тогда кому ещё! А, во-вторых, – сказывает, – глаз у вас честный и добрый, что вы мне внушаете доверие, да и сестре будет с вами намного безопасней и комфортнее, нежели с кем-то другим! Да вы и не парьтесь-де... и не заморачивайтесь, мол, всё окей, ибо Танюшка вам не даст скучать в пути. Это уж… точно я обещаю.
Трогательно… однако.
Это была музыка для моего уха, словно я слышал лирическую песнь Есенина: «Пускай ты выпита другим». Скосив око на туго набитые баулы, я понял, что уж… эта девонька точно не бесприданница, у которой: ни кола… ни двора… ни куриного пера. Я только и сделал удивлённое лицо, хотя, после нудного столичного пассажира, девчонки вновь зажгли радостный свет в глазах отпускника.

— Ага, – думаю, – пусти козла в огород!

Меж тем… сёстры расцеловали друг друга и старшая из них покинула перрон. Только тогда меня сразила открытая улыбка младшей, милой няши. И эта улыбочка вовсе не была дежурной и не какой-то разменной монетой, а улыбка озорницы, разом выражавшая: и внутреннюю радость, и удовольствие, и доброжелательность. Она… будто говорила, что, наконец-то, покинула родной дом, ибо создана для театра и рождена — для любви.
А я и не знал: мне завидовать или принимать от доброжелательных попутчиков соболезнования. С драматизмом и истинным намерением сострадания смотрела на меня и довольно развратная проводница вагона.

— Ничего! Настроение бодрое — идём ко дну! – произнёс я так, как плоско шутили подводники нашего экипажа.

Но надо, граждане, вам понять состояние молодого парнишки, которому ежедневно замполит промывал мозг: о Родине, чести и долге, о патриотизме и героизме. Но как, скажите, можно было брать на себя ответственность эскортного, который и сам, как уже мне казалось — рождён был Коммунистической партией Советского Союза, но никак ни своими родителями, образ коих с трудом уже и вспоминался моими патриотическими извилинами.
А наставления старшей сестры, надо сказать, подтвердились полностью и вот я с сумками одежды сопровождаю юную гражданочку со стройным станом и рдеющими щеками в своё пустое купе.

Ничто, надо сказать, так не западает в душу, как приятные, прекрасные и счастливые моменты в жизни любого человека. Для кого-то: это первая рыбалка или зимняя охота, а кому в радость и первый бракоразводный процесс. Для меня же была памятна та волшебница-ночь, как и первое погружение в морскую и океанскую пучину.
А что такое… есмь ночь.
Для одних… ночь — это падение в бездну, это как пытка… оказаться в аду — под пьяной и чужой пышногрудой ненасытной пассией, это как летучая мышь — за шиворот, это как метеорит в трусы, это как пасть жертвой ядовитого паука или насильника-носорога!
Другим ночь — это не что иное, как прекрасные романтические отношения, венчающие собой: комплекс тёплых и нежных чувств, внезапно возникающих меж свободными, впечатлительными и полноценными личностями. Это вершина айсберга, в котором определённые симпатии находятся, вкупе... с привязанностью, а влюблённость — с диким и первобытным животным инстинктом.
Теперь-то, по прошествии длительного периода времени и наступления поры: вызова священника… для покаяния пред Небом, я имею полное право вынести на суд почитателя: своё мнение — под тухлые яйца и гнилые помидоры.
Нет-нет, я совсем не депрессивный, но тогда, вдруг, заверещал, будто у меня серое вещество в черепной коробке за время службы на атомоходе усохло.

— А что это, – думаю, – у нас такое в голове, что за сумбур, мол, и паника! Что это я, в одночасье, испужался такое красивое... божественное создание, что и прищуренного своего глаза он неё не отрываю-с! – кипел мой разум… напряжённый. – Что это за боль в моей грудине!
Отож… а ведь ещё и в тельняшке!
— А почто, – рассусоливаю, – этой интересной и солнечной девчушке не стать мне призом в отпуске или, скажем, праздником всея моей жизни! А почему бы мне, к примеру, не стать её гордостью! Ведь флотские ребята, а тем паче... подводники — на дороге не валяются. И так мне, с несколько окостеневшим образом мыслей и неким внутренним дискомфортом… служивого, вдруг, захотелось лета в душе.
— Да гори, – кричу, – оно всё огнём! А тормозните-ка срочно у края пропасти! Остановите Землю — я с неё сойду… к едрене фене! Я так устал от службы этой!

Ведь Мир, зараза, как казалось мне в экипаже подводного крейсера стратегического назначения — не только чёрно-белый.

Ан… нет, терпение, дамы и господа, только терпение. Зря я тогда так занервничал и напрягся, ибо ехала девчоночка не к бабке на каникулы… в деревеньку, в глушь — Саратов, а поступать в театральное училище. Вот то-то и оно — на актрису театра и кино. И в оставшиеся до экзамена часы и минуты, ей непременно надо было повторить всё пройденное: а именно… воспроизвести те наигранные роли, басни и монологи, кои необходимо было представить на суд требовательных и жёстких преподавателей высокой культуры.
А как это сделать… в отсутствии обязательного слушателя и объективного критика. Судьи.
Да очень же всё просто…
Так я же пред этой милой очаровашкой… с осиной талией и сочными ягодами — в ягодицах. Как же, скажи, она так шустренько то на меня среагировала. И вот я уже в роли внимательного строгого её слушателя и экзаменатора.

А бывает же, оказывается, братцы, и коту Масленица! Я будто фортуну поймал за хвост!

И вот… предо мной в образе Катерины — из драмы «Гроза»… мечтающая любвеобильная дивчина, предчувствующая свою смерть, летает... летает, яко свободная птица… высокого полёта. По проходу. А далее следует монолог о внезапно возникшей, первой любви, идущей вразрез с устоями общества, в котором ей приходилось жить и воспринимать оное трепетное чувство, как страшный грех.

— А божечки… По купейному вагону гулял ураган, и я уже ни хрена не различал, где та бедняжка Катерина… сказочника Островского — с осознанием своего порока, блуда и греха, бросающаяся в омут с головой, а где очаровательная моя звёздочка счастья, Татьяна, которая всё страстнее и сильнее разжигала в душе моей пламя и воспламеняла огонь, а вместе… с ранней весной, ещё и топила лёд в уже несколько зачерствевшем, от службы, сердце.

Нет-нет, это не какой-то вам флирт.
Каждое движение новой знакомой в моём присутствии — это хорошо отрепетированная последовательность театральных жестов и действий: ножку сюда, ручку туда, провела по плечу, коснулась живота, задев эрогенную зону.
Улыбнулась.
Ей то, бесовке, всё в радость... кураж, а мне, вишь ли, один конфуз. И понимай эти творческие чудачества и причуды её, как хочешь.
Всё, конечно, можно было стерпеть советскому матросу: и некую её взбалмошность, и невесть какую показушность, и излишние рисовки, и знание в то, социалистическое прошлое… аглицкого языка, но чтобы юную девицу видеть в необычных и откровенных нарядах, мне, увы — не доводилось. При всём при том, начинающей актрисе, с каждой новой ролью... часто приходилось переодеваться. А видя её в лёгком парео, мне уже никак не по позволяла вынести, стерпеть или сдержаться: ни сама мать-природа, ни само мужское моё начало.
А вот она уже в роли Анны Карениной и любовных перипетиях петербуржской жизни. И как мне, скажите, можно было отличить искусную роковую огненную соблазнительницу и опасную полюбовницу сногсшибательного возраста, ненавидящей: ни своих бывших, ни своих нынешних, с эскортиртницей, которая, не бросая слов на ветер, расстреливала меня своими томными, в ночи, очами.
В упор… будто контрольным и прямёхонько — в лоб, череп, голову.
Она позировала… Она хулиганила, а из-за дверей многих купе уже кто-то выглядывал, а кто-то и открыто аплодировал вместе с похотливой проводницей. А вот… последняя, видя подготовку интересного своего пассажира, так впечатлительно игравшей роли драматических героинь наших именитых писателей — к вступительному экзамену, никого, как специально, не подселяла к нам в купе.
А ночью началась всеобщая суета, сутолока и суматоха. Это было равносильно тайфуну во всём вагоне. И мне мерещилось, что я уже, по всей видимости, внесён юной мадмуазель в чёрный список. Вот и драйва, вижу, у девчушки нет, и усталость от исповеди о прелюбодеяниях её героинь зашкаливал и казалось, что на этом концерт окончен.

Ага… Щаз! Как выяснилось, что он ещё и не начинался.

И тут Танюшка стала порхать: быстрее ветра, скорее урагана, возвращая меня к неуставной и свободной от службы жизни, отогревая от надоевших многочасовых вахт, постоянных учебных боевых и аварийных тревог, кои только и аукались мне в уже… цивилизованном и нормальном обществе, в котором я, вдруг, с ней оказался. Вестимо, случайно. Конечно, ненароком. Никак ненамеренно.
— Вот же ж… вам Крест!
Ведь, граждане, хоть Родине изменяй и беги с нею на край света… ибо всё так осточертело, аки, до чёрта… осточертевшая горькая, чёртова редька: одни и те же надоевшие офицерские и мичманские морды, старающиеся учить и поучать и без них уже вполне сформировавшуюся личность гражданина страны Советов, которому ещё и дед строго-настрого запретил — благоговеть и преклоняться пред военными.
А эта, смуглая шалунья, ни сколь не жеманилась и не унималась: и давай тогда горной козочкой прыгать, и ну… фестивалить, кружась вокруг, да около меня и своей тени по проходу, беспрерывно проделывая: отточенные до автоматизма реверансы, театрально склоняя колено, дикой ланью удерживая равновесие, и всё шаркая предо мной ножкой, в туфле, прогибая талию так, будто в степи Заволжья от ветра гнулась русская одинокая красавица-берёзка.
Вновь и вновь молодая проказница чувственно и соблазнительно дефилировала взад-вперёд по ковру купейного вагона в стиле Грейс Келли… по красной дорожке в Монте-Карло, постоянно касаясь меня и соприкасаясь с моим напряжённым телом, повторяя.
— Миль пардон, товарищ подводник! Миль пардон!

Меж тем, градусник страстей зашкаливал, а доверчивая куколка всё зажигала и зажигала, продолжая солировать, будоража и внося сумбур в моё сознание. По причине гордой своей застенчивости, я, однако, не мог на всё это смотреть сквозь пальцы. Ситуация становилась взрывоопасной… и вот, гарная дивчина: уже в чёрт-те… каких трусиках и бусиках вмиг превратилась в стерву из дешёвого кабаре, и под своё музыкальное опровождение, типа: тра-ля-ля… стала задирать свою красивую ножку неимоверной длины выше моей бескозырки.
А тут ещё... бесовка, видимо, прочувствовав запах весны, моего, пропахшего северными морями, младого здорового тела, просто распоясалась, играючи бросившись ко мне на верхний шейный позвонок и давай… душить в своих нежных объятиях, одарив таким страстным и пламенным поцелуем, что чуть было не довела опешившего матроса боевой субмарины до асфиксии. Я от столь дерзкого желания и наслаждения аж… взревел безумным бизоном, оторвав ото сна часть уже почивавших пассажиров.

Так, заноза, в «вальсе дождя»… завораживающе и повисла, приятно обмякнув на моём дрожащем теле, что я аж… поперхнулся. Казалось бы, что может быть лучше для русской души. Почувствовав, что это неземное существо ещё и в коленках ослабла, я тут же разомлел, аки под сочинским южным солнцем.
И мы сошлись: огонь и пламя!
Ну-с… А мне оно, представьте, каково, когда ты временно пребываешь с простым советским народом, совершенно далёким: от почётной, чёрт бы её побрал, воинской повинности, морской дисциплины и многих негативных там типов, встретив эту милую воскрылённую, возбуждённую и безнадёжно великолепную девочку, которая… понятно — ловила от никем неограниченной её свободы: кайф, улёт, блаженство и наслаждение. И вот они, новые сопереживания со страданиями. Сложно всё, чёрт бери, и описать, что я тем временем и чувствовал… что я теми часами и ощущал.
Сущий ад, а не романтика!
Это просто мрак кромешный! Тут-то я и стал понимать, что озорница эта имела ввиду. Я то, вроде как, сопротивляться, но мне ли было стыдиться, чураться, или дуть щёки, избегая и шарахаясь сценических и нарочито-манерных поступков молоденькой игруньи, коль я сам наскучал тогда: по гражданской жизни, по девичьим нежным ласкам, а тем паче, по жарким... сладким поцелуям.
И я сдался.
Нет-нет, не заслезился мой глаз и даже не помутнел, ибо пристально сверлил я ту артистку наскрозь… До самого позвонка. Хотя и не требовалось буравить её молодую, с уже закипающей кровью, сквозь одежды. Не для того одевалась она так, набрасывая на голое тело лёгкую модную тунику, либо какую другую фирменную воздушную просвечивающуюся тряпочку.
Я был пленён юной королевной.

Но раз меня такая яркая звёздочка возлюбила, так почему я, молодой и ни единожды неокольцованный мачо не должен был ответить той певчей пташке взаимностью. А что мне было, пардон, делать. А в моём ли положении пижонить… И вот уже первые мои поползновения к воркующей той голубке, беззастенчивые и дерзновенные взаимные прикосновения, после которых так… и застыла на наших лицах маска удовольствия и полного внутреннего удовлетворения.
Я же, чёрт бери, не древо во поле, под описанием — дуб!
Не палкой же мне тогда было груши околачивать. Я же не пень трухлявый, я же не бесчувственный, али безмозглый многощетинковый червь — шестидесяти лет!
Я же вьюноша… чёрт побери!
В глазах моих, помнится, всё помутилось. Ведь Танюшка, с ликом: первозданной девичьей чистоты, свежести и невинности, была… словно спелое сладкое яблочко, в которое я готов был впиться: двадцатью восьмью резцами и четырьмя клыками, дабы никому и никогда её более не отдавать.
Влюблённость наша стала — вне мерок.
Весна поражала юношеский, чуточку затуманенный мой взор: отточенностью фигуры, внешней и внутренней её красотой, яркостью и новизной свободных на девочке нарядов... с буйством красок и отголосками южных культур. Сердце пыхнуло враз, в душе играл прибой и зацветали дикие розы, а она всё гнала, нагоняли волну, что всё походило на катастрофическое цунами. И я сел на ту взрывную волну… Я обуздал её.
И я сгорал в её объятиях.
В глазах Танюшки пылал пожар, а я вкушал на пламенных её и нежных губах сахаристый нектар. Так мы… молодые и влюблённые, погружались друг в друга, что никак не могли насытиться.

Сердцу же не прикажешь и супротив нашей дикой первородной пещерной природы — не попрёшь. Слышал бы нас эстет Адам… Слышала бы нас, в ночи, девственная Ева. Что же тогда с нас, пардон, спрашивать. Как можно было сдержаться от взаимного желания, похоти и страсти — до полнейшего удовлетворения, до взаимного наслаждения друг другом. Вот она… настоящая симфония души и тела!
Это, правда, неописуемо.
А ведь подобное кино бывает со всеми, да и поймет, наверное, меня только тот, кто был на моём месте… находясь в сладостной истоме и любовных томлениях. И Танюшка шла ко мне через нежность, переходящую в страсть и безумие, отдавая всю себя до капли, сходя с ума от бесконечности чувств.
А я то… я то.
А я… становился сильным, неутомимым и безумным диким зверем, пожирая и вкушая её сладостную плоть, наслаждаясь сладким и свежим вкусом Любви, что всё это было — такое нежное, прекрасное, желанное. А главное… всё только моё. А она: такая вся страстная и безумная, невоздержанная и дерзкая, но зато… бесконечно влюблённая! Вам ли не знать, что все влюбленные творят безумства… так и мы отдали себя на растерзание своим чувствам и обоюдному желанию. Возможно... это и было грехом, блудом и неким заблуждением. Вероятно, мы и совершили ошибку, но мы не могли её не совершить.

А вот… и Саратов.
Театральное училище.
— Дева Мария! Такой малины я, братцы, и в фильмах то никогда до того не видывал. Я обомлел… Я невольно оробел. Я оторопел, увидев: то ли гарем безукоризненных эльфоподобных красоток в кокошниках, то ли табун, чередующихся с калейдоскопической частотой, резвых необъезженных кобылиц. Это была какая-то искаженная для моего сознания реальность.
Мираж.
Тишина. И вдруг — вулкан эмоций.
А кто, видите ль, среди тех, лапочек-абитуриенток, ожидал увидеть бравого матроса, в бескозырке… на затылке, да с наградой: «За дальний поход». В гачах… по полметра каждая из штанин. А якорь, таки… горел на надраенной бляхе флотского ремня.
А вокруг… загадочные, таинственные силуэты, изысканные наряды, и конечно, классическая музыка… А я плыл с премилой Танюшкой по огромному залу, словно по подиуму, забыв о строевом шаге, словно рекламируя: и свою парадную военно-морскую форму, и необычный наряд моей красотки-подружки, глядя на весь этот театральный сказочный и волшебный для меня мир — с высоты Статуи Свободы.
А со стороны… сотни любопытствующих и любознательных, пожирающих нас глаз, сверкавших, аки у вакханок, что ноги от их убийственного взгляда подкашивались. Ведь каждая из них, брызгая виртуальной слюной и протыкая потолок носиком, считала себя лучшей в мире, отличающейся от других: своими манерами, знаниями, богатством, нарядом.

— Бог мой! Я сам был в шоке от происходящего. Это надо же… с похода и сразу — на бал ослепительных выпускниц-красоток. И это всё после мрачных отсеков и угрюмых лиц… уставших сослуживцев.
И мне, в отличии от них, можно было всё это: видеть, слышать, нюхать, щупать, трогать! Наслаждаться… Отдыхать. А потому я брёл завороженным, будто конь на водопой, прицокивая языком, пощёлкивая пальцами, подшаркивая туфлей и поднимая штанами-клёш с паркета лепестки живых цветов.

А по периметру… ещё неоперившиеся несовершеннолетние сексапильные девы с начищенными до сияния и лоска пёрышками, аки перед первым свиданием с женихом. Искушающий блеск и глянец помады с соблазнительных губ. Блистание и сверкание ювелирных золотых украшений.
Бриллиантов.
Яркий свет, излучаемый крашеными очами. Великолепие роскошных бальных платьев, строгих костюмов и забугорных красочных нарядов. Модные причёски. Постарались же визажисты, что макияж так сочетался с молодостью и природной красотой уверенных в себе сексуальных девиц.
А наращённые ногти одной стервозной фифы были такой длины, что одной рукой она могла перехватить горловину любому ловеласу, али ворогу. А каково было радостно возбуждённое, счастливое выражение глаз, улыбающихся наштукатуренных и намалёванных личностей. Каждая была индивидуальна по-своему: кто ножку тянул с сторону, желая обратить внимание на её длину, и вестимо... заморский на ней чулок.
Ага… в сеточку.
Другая вульгарная цаца одной ручонкой молилась невидимым Богам, а другой… то ли поддёргивала, а то ли подправляла свою грудку, дабы все заметили размер оной, и непременно, её упругость… с изящностью и красивой формой. Во время сакральных размышлений, пышная грудь этой молоденькой пассии... постоянно выпрыгивала из запредельно-глубокого декольте.
Оно и понятно…

Ведь всё за молоденьких девиц сделали мамашки, а работа этих юных очарований лишь в том и заключалась, чтобы только следить за собой: не осрамиться и не попасть впросак, что они, казалось, только и делали — из-за первого выхода в свет, тревог, переживаний и треволнений. Потому... и слышались нравоучения от их разодетых стильных мамаш, да шлепки по детским ручонкам, которые искали своего места, но не там его находили.
А кого-то, из впавших в истерику и агонию поступавших, уже отливали святой водой или отхаживали нашатырём.
Кто-то из тех, прелестных чад, репетировал зажигательный эротический танец: при пляжной шляпке, а кто и вальсировал в цветочных венках. А какая-то дивчина, решивши сразить приёмную комиссию, мастерски дефилировала по залу в подвенечном платье.
А их начёсы меня просто поражали своей разновидностью.
Да вам ли, гражданочки, не помнить, что творили и вытворяли тогда с вашими причёсками в советских цирюльнях. Посмотришь сзади, таки… копна сена на махонькой головке с тонкой, аки черен, шейкой. Бывало идёшь, рассматривая тайну её мастера, да так и тормознёшь, забывая… зачем и в город то, вообще, выполз: то ли за хлебушком, а то ли за вином.

Хотя и забавно было видеть оные зыбкие силуэты дев, но спасибо затемнённым очкам, спасших тогда меня от излишних потрясений и внутренних переживаний. Иначе ослеп бы, к чёртовой матери… от цвета нации, от внешнего облика будущих актрис и того внимания, которое уделено было, чёрт-те… откуда явившемуся матросу Северного флота. А ещё и под ручку с юной, цветущей и благоухающей смуглой мадмуазель, да в летнем платье макси… тигровой раскраски.
Сплошь всё: живые и милые девичьи солнечные и радостные лица.
Чей… не музей восковых фигур. Они оригинальны, загадочны, юны и красивы: блондинки, брюнетки, шатенки; розовощёкие, в вышиванках, красавицы-хохлушечки, и раскосые калмычки, и смуглые адыгейки, и мулатки, и метиски — эти стройные девушки… с идеальными и безупречными поэтическими фигурами. Да кем бы они, вообще, ни были, но превосходство, достоинство и доминирующая их сила заключались: в молодости... и свежести.
Девочки: милы, очаровательны, обворожительны с улыбками на лицах, а вот в глазах их мамаш виделось отражение досады и чувствовалась банальная пожирающая зависть: к нам, ко всем и ко всему.
— Твою ж… дивизию! Воистину… не надо изучать и гениального Чезаре Ломброзо, чтобы понять, что эти маменьки думали и о чём эти: злюки, гадюки и дьяволицы так мило щебетали о нас. По углам.
И мы растворились в этой разноликой шумной толпе с Танюшкой, как сахар в стакане.

А тогда… в глазах моих всё помутилось: зацепило, взволновало, захватило, но Судьба и Небеса гораздо мудрее нас.

Всё от нас уплыло, но как мне представляется — это событие не было для меня случайным, а по-иному и быть не должно. Стороннему гражданину не увидеть всей картины, не узнать того, что могло бы произойти, останься та милая девонька с далёкого Мичуринска в моей судьбе.
Не мог же я, к примеру, допустить того, чтобы у меня росли из черепа... рога оленя.
Ведь это, во-первых, не совсем комфортно, ибо шляпу на пляже не одеть, а потому, немудрено, и солнечный удар получить. Ага… в мозг. Во-вторых, эта ветвистая кость грозила бы высосать так необходимый моему организму кальций. А это, видите ль, уже есмь — тяжкий больничный недуг.
Погнёшь кость ходовую, таки… та восстановлению уже не подлежит. Увы, на себе испытано.
Да и ревнивец я ужасный, который не прожил бы с этой прекрасной и шикарной ныне дамой и одного дня после первой же её командировки на съёмки в чуждый мне город. Однако… никак не забыть мне образа той премилой девочки в купе вагона дальнего следования на пике высшего физического наслаждения и сексуального удовольствия — в момент оргазма.
Потому, видя ноне её в фильмах: красивой, успешной и знаменитой, только и передаю привет знакомой Танюшке, каждый раз мозолящей мне, чёрт бери, глаз с телеэкрана. Иной раз… вспоминая свою замечательную, удивительную и сказочную юность, только и обронишь скупую слезу. Бывало… так резанёт по сердцу, что готов и голубой экран с её красивой карточкой разбить, к чёртовой матери.

Трудновато описывать развязку, но после поступления Танюшки в училище, я не ныл, не скулил и не пребывал в роли жертвы, а дослуживал срочную службу. А затем… каким-то чудом, сразу стал женатым.
Редко встречаясь с былой милашкой и ухаживая за ней… в вяло-хроническом режиме, я до сего дня требую ответа: за бессонные ночи в обнимку с блестящими блистерами валидола, за потрёпанные ею нервные клетки и бардак в голове, но та просит меня: перестать кудахтать и заткнуться, угрожая мою персону: сделать полным импотентом, да ещё и привлечь к уголовной ответственности.
Ага — за сексизм.
Вот те и раз… А ведь в списке кандидаток — на роль супруги, она у меня числилась второй. Эх, нежели бы не врождённая ревность, глядишь... бы всё было в жизни по-другому.
Но я пока не успел испугаться. Переконфузился вот только малость. Всё-то, кажется, мы сегодня знаем, всему-то мы, верно, научены, но иной раз не можем найти ответа на самые простейшие вопросы жизни.
Категория: "Метла" | Просмотров: 167 | Добавил: Levichev | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]